Текст
Прекрасный день для сушки зерна, даже переворачивать его не нужно.
Во дворе Фан Бай аккуратно подметал, собирая разбросанные бризом колоски пшеницы. Цыплята следовали за ним по пятам, выхватывая летящую мякину, поднятую метлой.
Через ограду соседка окликнула его, завязав тёплую беседу, но с лёгким намёком, что с приходом ветра дни станут только холоднее. Её слова текли неспешно, но разговор неизменно возвращался к тому, что у него нет души, которая могла бы согреть.
Не прерывая работы, Фан продолжал мести, с игривой улыбкой подталкивая цыплят ногой. «У меня тут полно «родни», каждый день пищат и суетятся. Голова кругом. Добавь ещё одного — и покоя не видать вовсе. Ах, может, мне стоит выйти в поле, подышать свежим воздухом».
Он перекинул мотыгу через плечо и быстро удалился, оставив соседей, качающих головами с тихими вздохами.
Зёрна, спрятанные среди борозд, были почти невидимы человеческому глазу, но воробьи всегда знали, где их найти. Пока Фан медленно обрабатывал землю, он наблюдал за оживлёнными птицами, порхающими туда-сюда. Как только одна из них садилась рядом, он мягко махал рукой, заставляя её улететь. Только когда они взмывали вверх, он наклонялся, чтобы собрать запачканные зёрна, сдувал пыль и аккуратно складывал их в карман.
Последние два фонаря-хурмы в Саду Отдыха только что продали. Та же картина повторялась изо дня в день. Фан уже привык.
Небо сменило глубокий бархатно-синий на ослепительное оранжево-багряное, пока он молча смотрел на заходящее солнце, скрывающееся за холмами. Хотя он и пропустил хурму, но успел увидеть потрясающий вечерний свет, растянувшийся по земле.
Погружённый в тихую красоту сумерек, он брёл, не замечая, куда идёт, пока вдруг спелая хурма не упала, мягко стукнув его по голове. Фрукт был перезрелым, липкая масса спутала его волосы. Он подхватил плод в ладони, молча ища, с кем бы разделить этот простой момент.
Но его встретило лишь одинокое хурмовое дерево, возвышающееся на фоне угасающего света.
Тихая грусть витала вокруг, пока он размышлял над эпилогом к странной истории, которую сочинял. В ней рассказывалось о духе-звере, чья шерсть выцвела до усталого жёлтого, брошенного в утробу пса и получившего низкое имя «Ахуан», но никогда не забывавшего, что родился львом. Хотя его кости были заперты во дворе, поведение выдавало его: он не гонялся ни за кошками, ни за зайцами, отказывался от объедков, избегал собачьих обязанностей, пока, наконец, не был поражён небесным громом.
Вернувшись к каменному столу во дворе, он увидел, что чернильные пятна всё ещё смешаны с рассыпанными зёрнами пшеницы, оставленными цыплятами. Фан подобрал случайную шелуху пальцами. Вдохновлённый внезапной искрой, он снова взял кисть. Пока остатки души Ахуана мерцали, птицы принесли росу и укрыли пса перьями, словно совершая обряд возрождения. В тот миг золотистый облик Ахуана растворился в клубах дыма, мягко сливаясь с утренним туманом. Такой мирный, нежный прощальный момент, окружённый теплом пернатых спутников, казался... не таким уж плохим в итоге.
Издалека донёсся шум ватаги юнцов. Их белые одежды были вымазаны грязью и покрыты пылью. Они сжимали карты, их лица выражали нечитаемую смесь растерянности и надежды.
Фан уже приготовил колкость, но затем заметил пустые, потрясённые взгляды в их глазах. Измождённые юноши вдруг оживились, спотыкаясь и толкая друг друга, пока не рухнули к его ногам.
«Мастер Фан! Дядя Фан! Вы же мастер Фан, да?»
Узнав их одеяние, сердце Фан Бая сжалось, хотя он сделал вид, что сердито ворчит. «Мой дорогой старший брат... он что, теперь набирает только пустоголовых?»
И тут плотину прорвало. Эти слёзы... они были тревожными. Оранжевое небо теперь пронзало солнце кровавого цвета.
«Мастер... наш Орден Чернильных Уз... его больше нет...»
Ветер действительно пришёл. И становилось только холоднее.